БЕЛЫЕ РЕЗИНОВЫЕ САПОГИ
Залезая в шкаф, я постоянно натыкаюсь на огромные белые резиновые сапоги, которые все время мешают, а выкинуть их жалко. Надевал я их один раз.
Было лето. Удачное на съемки. Обещающее гонорары и впечатления. Я работал в Архангельской области для новой книги — «Каргопольское путешествие». День как приехал, только начал съемки. Звонят из Москвы. «Русский репортер». Настя Сварцевич. Знакомый прохладный голос в телефоне спрашивает меня, не хочу ли я съездить на Землю Франца-Иосифа. Ехать надо завтра, решить сейчас, на месте… Самолет утром.
В моей голове проносятся обрывки воспоминаний: не то «Дети капитана Гранта»… Нет, кажется, «Два капитана», шхуна «Святая Мария». Почему-то актер Богатырев… Еще вспомнилась Земля Королевы Мод в Антарктиде, всплывшая в памяти из школьных карт. Переспрашиваю название, тяну время, думаю: а что скажет редакция книги? Серьезный проект, первый день командировки. Изумленное лицо редакторши Лили уже попадает в угол моего зрения.
— Ну да, — отвечаю я неуверенным голосом, пытаясь свернуть мысли в комок и как-то сосредоточиться. И уже обреченно: — Конечно, да, такое название красивое…
Рано утром я стоял в аэропорту Внуково-3, держа в руках теплые резиновые сапоги неприлично белого цвета. Сапоги были куплены вечером по дороге, в магазине «Все для рыбалки», и предательски не влезли в багаж, дискредитируя хозяина вызывающим цветом. Я летел с командой киношников с телеканала «Моя планета».
— Вадим. Режиссер, — представился один из них.
Рассказал, что это у них уже вторая экспедиция на ЗФИ. Землю Франца-Иосифа сокращенно, по-свойски, называют так бывалые полярники. Как любимых героев, поэтов, сразу определяя свою степень близости к этому скорее понятию или явлению, чем географическому месту. Я же был наивен и чист, как лист бумаги, торчащий из принтера.
Загрузившись в самолет, стал расспрашивать Вадима о том, что меня ожидает.
— Вот, почитай. Я только что закончил.
Вадим протянул мне книгу, которую держал в руках. На белой обложке было написано: «На юг, к Земле Франца-Иосифа. В. Альбанов».
Все ждали рейс до Архангельска. Я постепенно углубился в довольно сухое повествование. Команда шхуны «Святая Анна» собиралась покинуть зажатое во льдах судно и идти с нартами через торосы к Земле Франца-Иосифа, известной морякам по запискам Нансена. Руководил группой штурман Альбанов.
Через какое-то время я потерял ощущение полета и очнулся только тогда, когда мы садились. Я вышел с книжкой. Не отрываясь, просидел в аэропорту несколько часов, кивнул, когда сказали, что рейс на ЗФИ откладывается до завтра. С книжкой же нашел себя на кушетке отеля, немного поспал, потом снова аэропорт, грузовой Ил-76, и я перевернул последнюю страницу.
История захватила меня. Бесхитростное, лишенное эпитетов
описание этого похода в бесконечных льдах к неизвестной земле казалось чудовищно эмоциональным. Это странное чувство, когда листаешь дневник. Сухое описание бытовых мелочей создавало эффект присутствия, будто подглядываешь в замочную скважину.
И вот, когда штурман Альбанов поставил в своем повествовании точку, я увидел в иллюминаторе землю. Мы садились. Это и была Земля Франца-Иосифа. Земля Александры.
Абсолютно плоская поверхность голой земли. Незаходящее солнце. Ровное белое небо. И горизонт. Везде одинаковый горизонт. И странное ощущение пустоты. Глобальной, неземной пустоты и одиночества.
Это, конечно, было редкое совпадение. Записки штурмана оживали на каждом шагу. Оказавшись на том же месте, моя фантазия легко дорисовывала недостающие фрагменты. Я ходил зачарованный. Ходил и снимал горизонт. Даже страх встретить белого медведя не мог меня остановить.
Белые медведи в Арктике очень опасны и быстры. У меня была эйфория, я чувствовал себя бесстрашным полярным штурманом. Я видел чудовищное одиночество и ненужность этой земли, не знавшей коренного населения. Пример абсурда политики. Или политики абсурда.
По всему острову были разбросаны пустые бочки из-под горючего. Их сбрасывали с самолетов в годы холодной войны, когда на острове был небольшой гарнизон. Бочки торчали повсюду, как грибы: то группами, то в одиночестве. Эти разбросанные по острову ржавые признаки никчемного присутствия людей усиливали впечатление.
Один экземпляр отличался выдающимся размером и надписью. Надпись на бочке была настолько абсурдна в контексте моих мыслей, что я рассмеялся. Смех в одиночестве этой пустыни был также абсурден, но вернул меня на землю.
Я сделал фото и пошел в барак, трезво мечтая иметь свой ужин, а не стать им, сам того не желая. Съеденные белыми медведями геологи были излюбленной темой вечерних разговоров.
За ужином меня пожурили за самоволку. Без ружья выходить нельзя, а ружье мне не положено. Я мог выйти только в сопровождении сотрудника станции, но, когда мы приехали, все были заняты, поэтому я ушел без спроса.
Происхождение же надписи было вполне прозаичным. Путин провозгласил очистку Арктики. На архипелаг привезли несколько бригад рабочих. Особенно неожиданно в Арктике выглядели таджики. Они собирали бочки и утилизировали их, чтобы затем вывезти на континент.
В большом прямоугольном бараке, обшитом жестью, где поселили и нас, жил историк и географ Евгений. Он собирал объекты для музея. Эта бочка была самой большой и должна была стать одним из будущих экспонатов. Чтобы ее не распилили, Евгений белой краской написал на ней огромными буквами: «Не трогать! Памятник».
А сапоги оказались совершенно незаменимы в этой грязи по колено. Хоть и выглядели неуместно на фоне фирменной арктической экипировки остальной команды.